|
Интервью, данное писателем журналу «LiteraruS». Беседу ведет Людмила Коль. Опубликовано в № 2/2009.
- Сразу оговорюсь: мы будем следовать стилю
общения, принятому в большинстве случаев в Финляндии, да и не только,
между хорошо знакомыми людьми - обращение на «ты». Ты карел, родился в
Петрозаводске. В 2000 году переселился в Финляндию. Что это для тебя
сейчас? Какие чувства ты испытываешь, когда пересекаешь границу в ту и
другую сторону?
- Это интересный вопрос для переселенца вообще и для меня в частности.
Когда-то карелы были весьма подвижным племенем.
Столетия назад они прошли путь с Карельского перешейка в район
нынешнего Оулу и северную оконечность Ботнического залива вплоть до
шведского Лулео, они рыбачили у берегов Ледовитого океана на Мурмане и
заселяли архангельскую тайгу. В исландских сагах карелы упоминаются как
противники норвежцев в Лапландии. Речь идет не о мигрантах в нынешнем
значении слова, а о переселениях больших групп людей и заселении
территорий.
Мое переселение не было столь драматично: я жил в
российской Карелии и перебрался на 500 километров западнее, в Карелию
финскую. В первые годы жизни в Финляндии я ехал в Петрозаводск «домой»,
нынче возвращаюсь из России «домой» в Лаппенранту. Мой настоящий дом,
вероятнее всего, это все же Беломорская Карелия или Калевальский край,
где я не бывал вот уже семнадцать лет. Вернуться в те места некуда: дом
деда разобран, отцовская избушка на его месте сожжена, поле зарастает
лесом, тетушки умерли, молодежь обрусела, рыбные тони иссякли, леса
вырублены.
- Каков в твоем восприятии Калевальский край? Я
знакома со многими людьми оттуда и знаю, с каким уважением они говорят
о своей культуре, литературе, традициях, истории.
- В Калевальском крае не знали границы до 1916 года.
Кофе и сахар покупали в Каяни, за водкой и табаком ехали в Беломорскую
Кемь. В местном говоре заметны влияния как шведского, так и русского.
Зерно покупали на норвежских судах, лосося поставляли в Питер. Мир
лесных жителей не был тесен. Молодые парни нанимались матросами и
приходили из плаванья с золотой серьгой в ухе. Младший сын нередко
отправлялся в Америку искать счастья и возвращался в модном котелке и с
серебряными часами на цепочке.
Понятие «финн» в калевальской Карелии было
незнакомо. Лютеран называли шведами, православных - карелами по обе
стороны границы. На западе слово «рюсся» означало не русского, а
православного. «Рюсся» мог быть и родственником. Власть и церковь
разделили народ, у которого была общая культура и история.
В детстве я свободно говорил на калевальском
диалекте, позднее пытался писать на нем, но диалект казался слишком
неразвитым инструментом для выражения абстрактных понятий. Рабочим
языком для меня стал литературный финский, и таким образом я потерял
частичку своей идентичности. В Финляндии меня часто называют
ингерманландским писателем и репатриантом. Это всегда меня удивляло:
ингерманландцев принято считать частью финской нации, но карел - нет,
несмотря на то, что финские карелы такие же финны как и выходцы из Саво
и Хяме.
- То есть ты сознательно стал развивать в себе
двуязычие. А как это - быть двуязычным? Что это за ощущение? Для меня
это всегда остается загадкой, хотя в детстве я, приезжая к
родственникам на Украину, за лето полностью переходила на другой язык,
и потом в Москве меня держали некоторое время дома, чтобы я опять
адаптировалась и не пугала детей во дворе непонятными словами.
- Двуязычие и карельские корни всегда были моей
опорой и богатством. Одинаково часто я слышу вопрос «как ты можешь так
хорошо знать русский», как и «где ты так хорошо научился финскому». Для
пишущего человека двуязычие уже само по себе Божий дар (а вернее -
родительский). Что значит для меня язык: идентичность, способ мышления
или писательский инструмент? Трудно сказать. Почему-то еще в русской
среде я начал писать по-фински.
Иногда о двуязычных говорят, что они не знают толком
ни одного языка. Возможно, доля правды есть в этом утверждении, во
всяком случае второй язык начинает довольно быстро ржаветь вне языковой
среды. Мой первый язык был финский, на котором говорили дома. В русской
среде язык завял и оскудел без употребления. Сейчас, после девяти лет
жизни в Финляндии, финский опять стал первым, и мне кажется, что мой
русский уже не совершенен.
Действительное двуязычие требует ежедневного
активного употребления обоих языков. Читая ныне только финские газеты и
глядя только финское телевиденье, я теряю живую связь с постоянно
меняющимся русским, особенно языком культуры. Я стал замечать, что
перевод на русский дается мне труднее, чем перевод на финский. Даже
когда я пишу по-русски электронки, мне приходится зачастую подыскивать
слова, поскольку первым на ум приходит финское слово.
Перевод - лучший критерий оценки текста. Сам я не
смог перевести свой роман «Экспедицию Папанина», но ясно вижу
недостатки перевода. В диалоге культур центральную позицию занимает
перевод, а точнее его точность либо возможность неверных толкований.
Читая переводы современной русской литературы на финский, я замечаю
массу неточностей, ошибок и даже искажений смысла.
- С какими проблемами, на твой взгляд, сталкивается писатель-иммигрант?
- Я не раз задумывался о том, настоящий ли я
иммигрант. Да, я приехал из другой страны, но мои корни крепко
связывают меня с Финляндией. Россию я никогда не чувствовал своей
родиной, Хельсинки для меня ближе, чем Москва, но Вааса по-прежнему
заграница. Моя родина - Карелия.
Судьбы эмигрантов и иммигрантов, везде странных и
чужих, интересны мне и потому, что я сам испытывал чувство
отчужденности как в России, так и в Финляндии. Это не та отчужденность,
которую испытывает африканец или араб в западном мире, это чувство
чужого на своей земле, когда везде и всегда находишься в меньшинстве, в
маргинале. С одной стороны свой, но какой-то странный.
Трудно быть настоящим финским писателем, когда 40
лет своей жизни прожил в России. Трудно быть настоящим российским
писателем, представляя язык меньшинства. В Финляндии мне доводилось
слышать, что я пишу прозу, опирающуюся на традиции русской литературы.
В России мне говорят: это же совершенно западный стиль.
Таким образом двуязычие становится для писателя
проблемой, хотя и помогает выделяться из общего потока. Проблема в
продажах, которыми определяется политика издателей.
- Хотя я пишу на русском языке, но твое замечание
относительно стиля мне знакомо - мне тоже не раз говорили в России: «У
нас так не пишут». Видимо, накладывает отпечаток существование в иной
среде. А о чем, по твоему мнению, обычно пишет иммигрант? Существуют ли
какие-то «излюбленные» темы?
- Интересна ли широкой публике судьба перебравшегося
через Америку в СССР карела, или трудности адаптации афганского
ветерана в Финляндии, не говоря уж об агонии маленького языкового
сообщества в русской Карелии? В моих планах - роман о попытках создания
так называемой Ухтинской республики в 1918-1922 годах. Кому это
интересно?
Эти темы близки мне, в них моя Карелия и ее люди. В
России все это мало кого интересует. В петрозаводском «толстом» журнале
был напечатан перевод моего романа о Петрозаводске 1930-х годов
«Экспедиция Папанина». Роман остался незамеченным. Очевидно его
нерусскость, вкус переводной литературы, помешали читателям и критикам
почувствовать его как описание собственной истории.
- В таком случае, наверное, уместен вопрос о том, знакомо ли тебе понятие «третьего пространства»?
- Существуют писатели, которые выбирают для своего
творчества «третье пространство», как, например, живущая в Финляндии и
пишущая на шведском русская Зинаида Линден, для которой таковым
является Япония. Прекрасное решение, когда ни старая, ни новая родина
не ощущается достаточно родной. Но у меня нет своей Японии, у меня есть
только Карелия. Мое «третье пространство» - это страна, которой нет.
Двуязычие и балансирование между двумя культурами
требует жертв: я никогда не чувствую себя цельным, мои осколки
рассыпаны здесь и там. Я стараюсь использовать это осколочное
состояние, писать о своем мире как снаружи, так и изнутри.
Говорить об осколочности сознания художника -
банально. Мы все эклектичны, цельную натуру можно найти лишь в стариках
из дальних деревень провинции Кайнуу и Калевальского края. Современный
человек фрагментарен, поскольку тщится повелевать временем и
пространством. Если бы до Брюсселя надо было грести на лодке, кто бы
туда поехал, на чужую сторону, где говорят на каком-то непонятном
«бельгийском»? Когда лучший друг живет за океаном, когда мобильник
звонит в лесу, интернет дома не выключается, самолеты доставляют в
Тайланд за считанные часы, медиа рассказывает в прямом эфире о выборах
президента США - возникает иллюзия присутствия сразу везде. Изнанка
этого феномена в том, что человек по-настоящему не находится уже нигде.
Понятия времени и пространства искажаются.
Художник - единственная профессия, в которой осколочность собственного сознания может быть средством пропитания.
Хельсинки, 2009
 Добавить как избранное (151) |  Цитировать эту статью на своём сайте | Показов: 1026
|
- Пожалуйста, придерживайтесь темы статьи.
- Личная переписка и оскорбления будут удалены.
- Не используйте комментарии для раскрутки своего сайта. Такой материал будет удаляться.
- Перед нажатием на кнопку 'Отправить' обновите страницу, чтобы получить новый код безопасности.
- Учтите, что предыдущий пункт имеет значение только в том случае, если был введён неверный код безопасности.
|
|
Написать первый комментарий
